Она, скрестив руки, положила их на стол, приготовляясь слушать; взгляд ее карих глаз стал озабоченным, и только в складках сжатых губ оставалось что-то доверчивое и детское.
Старик сразу как-то весь потускнел и точно растерялся, как будто его потянуло в сторону с его дороги. Он отвел глаза и уклончиво ответил:
-- Да что, большое смятение идет. Сомутился народ.
-- Не сомутился, а напротив: просветлел, -- почти восторженно возразила девушка.
-- Из берегов вышел, -- тем же тоном продолжал старик.
У нее загорелись глаза.
-- Да, да, именно, из берегов вышел, как река в половодье. Довольно ей вертеть колеса на гнилой мельнице! Вы ведь сами крестьянин?
-- Крестьянин-то крестьянин...
-- Так как же вы не понимаете, какое дело делается! Ведь народу-то как жилось? Хуже, чем скотине. Ведь с него шкуру драли, держали его в темноте, в голоде. Без воли, без земли. Разве это не правда?
Старик вздохнул и покачал головой.