-- Чего уж неправда. Не жизнь была, а маята одна. Я-то, признаться, давно уже от земли отстал. А и со стороны тяжко было смотреть. Я по кульерской части пошел. Потому как у нас в деревне надел такой, что и кошку не прокормишь. А аренду такую господа завели, что хуже крепостной кабалы. Вот я и поступил кульером: на Кавказе был, в Туркестане жил... Где только ни побывал с моим барином. Ревизором он служил. И где только ни были, куда ни приезжали, везде грабеж, везде народные денежки плачут. Да, видно, не понравилось начальству, что он раскрывал все это: удалили со службы.
-- Ну вот, видите... народ и восстал.
-- Так-то оно так, да суеты уж очень много. Вчуже страшно становится.
-- Вот, вот... И суеты, и страшно, -- подхватил учитель.
-- Как вам не стыдно! -- вспыхнула девушка, указывая глазами на старика.
Но тот как будто ничего не заметил и, как-то уходя в себя, продолжал:
-- Иной раз идешь ночью, там зарево, тут зарево... помещьи усадьбы горят. К земле наклонишься -- земля гудит. Да то ли еще будет... И подумать страшно! Может, оттого, что я отбился от земли, или уж по природе я такой: всегда я смирный был, всякого шуму боялся...
Девушка с досадой повела плечами, заметив сочувствие, с которым учитель смотрел на старика. Когда она заговорила, ее слова относились скорее к Силантьеву:
-- На войне считается позором бежать или равнодушно стоять в стороне, когда другие проливают кровь. А тут... Ну, да что толковать!
Она махнула рукой и нервно перекинула платок с плеч на голову.