Старик тоже собрался уходить, как-то суетливо зашевелился, поправил чайничек на боку и, глядя куда-то вдаль прищуренными глазами, загадочно промолвил:
-- Кровью оно началось -- кровью и венчается. Как оно положено, так и быть. А знамения тому с самого начала были.
Оба поняли, на что он намекал.
-- Прощения прошу, добрые господа.
Старик низко поклонился им и, взглянув как-то сбоку на девушку, проницательно и ласково сказал:
-- Не судите, госпожа добрая: у каждого человека своя душа. Птице и то разное дано: одной песни петь, другой под солнцем носиться. Всякое дыхание да хвалит Господа.
Он еще раз молча поклонился, и палочка его застучала по земле.
Силантьев сидел, не поднимая глаз, и пальцами барабанил по столу.
С деревни доносился ленивый лай собак и тонкий визгливый плач ребенка. Пылали мальвы; свет подбирался к самому столу; черные мухи сплошь обсели обгрызок сахара, оставленный стариком на опрокинутой чашке.
Девушка встала. Лицо ее было взволнованно. Она особенно внимательно посмотрела на учителя и, встретив его нерешительный, почти виноватый взгляд, перевела глаза на кисти его пояса, петлей завязанного сбоку.