Англичанин встал, медленно выцедил бокал шампанского, сделал повелительный жест рукою и, не опуская ее, некоторое время стоял неподвижно с лицом мраморной статуи Адониса.
-- Слушайте, он будет декламировать стихи, -- сказала мисс Мэри, лукаво улыбнувшись Гринчукову, села на колени к Крейцеру и прижалась к нему всем своим горячим нежным телом.
Глуховатым, срывающимся голосом, не сводя глаз с своей возлюбленной, англичанин декламировал мрачную легенду о невольнике, полюбившем королеву и осмелившемся открыть ей свою любовь. Она приковала его к подножью своего ложа и каждую ночь на глазах его отдавалась другому, а он видел их исступленные ласки, слышал их знойные стоны, заглушаемые поцелуями.
И когда мистер Смиф кончил декламировать, маленькая погибшая женщина звонко рассмеялась и впилась своими красными губами, -- губами страстного вампира, в розовые пухлые губы Крейцера.
Крейцер видел, как ее несчастный возлюбленный смотрел из угла скорбными, полными слез глазами. Зубы его были плотно сжаты, он делал громадные усилия, чтобы не разрыдаться, и казался беспомощным, как мальчик, затерявшийся вдали от дома.
Гринчуков подошел к нему и поднес к его губам шампанское.
Тот машинально выпил и обратился к нему с несколькими вопросительными словами.
-- Чтобы я сделал? -- отозвался Гринчуков. И его цыганское лицо побледнело. -- Если бы я любил, как и вы, я бы сделал то же самое. Зато вот этот немец, он наверное не сделает этого, -- громко и презрительно кинул он по адресу Крейцера. -- он напишет тысячу томов о любви, но никогда не поймет, что такое настоящая любовь.
Стукнули бокалы: они выпили их до дна и крепко поцеловались.
Доктор, совсем охмелевший, стоял перед облюбованной им женщиной в позе трагического актера на коленях и читал ей русские стихи, по обыкновению невероятно перевирая размер и рифмы.