Но тут был китайский квартал и еще более красочный, огненный и кошмарно-притягивающий, так что немец ахнул от неожиданности.
Его двуногая лошадь, малаец, с одним поясом вокруг бедер, остановился и обернулся назад. На шоколадной блестящей коже отражался свет качающихся фонарей, от которого блеснули и его ровные белые зубы.
У Крейцера на одно мгновение явилась мысль повернуть назад и ускользнуть от товарищей на корабль. Вместо этого он замахал на рикшу руками и приказал ему бежать вперед.
"Посмотрим, о какой любви они смеют говорить здесь", -- сказал он себе, в оправдание перед своей невестой.
Но это было не то. Он уже почти чувствовал себя в плену ярких огней, женщин, голосов и музыки... И, казалось, им конца не будет, как будто он попал в заколдованное царство хмельного, соблазнительного разврата, и куда бы ни повернул, всюду встретит манящие глаза и открытые объятия.
Гринчуков ехал впереди, и Крейцер уж теперь боялся потерять его из глаз. Еще один поворот, фонарик рикши, и красная точка сигары механика остановились около освещенного дома. Гринчуков громко возвестил:
-- Здесь!
Крейцер торопливо выскочил из колясочки, и вся компания, неестественно возбужденно переговариваясь, направилась за высокой, сильной фигурой Гринчукова.
Дверь была настежь открыта, и навстречу им, как звенящая струя, изливался веселый переливчатый женский смех.
Почти гигантского роста китаец белым изваянием стоял у дверей и, при появлении гостей, издал крик, похожий на крик дикой птицы. В ту же минуту к гостям выкатилась необыкновенно подвижная, еще не старая дама с радушно улыбающимся лицом и приветствовала их, как давно знакомых и жданых.