Обе были красивы, молоды, и совсем не похожи на то, что ему случалось видеть раньше, хотя бы в Петербурге или Кронштадте.
И вдруг, тот самый смех, который они услышали на лестнице, ворвался в кабинет, а вслед за ним влетела молоденькая девушка, лет двадцати, в белом легком хитоне, под которым мягко переливались линии ее поразительно стройного тела.
В комнате сразу точно все расцвело: ярче вспыхнули огни; веселее засмеялось шампанское и как-то мгновенно спала чопорность с двух ее подруг.
С разбега она бросилась на шею Гринчукова; он быстро закружился вместе с ней, так что от ее развевающегося хитона пошел ветер.
Наконец она взвизгнула и повалилась на диван в полном изнеможении.
Гринчуков поднес к ее большому страстному рту шампанское, и она, не поднимаясь, выпила его, проливая струйки на круглый подбородок и высокую нежную шею.
Начался кутеж.
Крейцер охмелел после первого же бокала шампанского, но когда доктор лукаво спросил его, какую из трех он наметил для своего счастья, немец нахмурился и отрицательно замотал пальцем.
Доктор рассмеялся, шепнул что-то Гринчукову, тот взглянул на Крейцера и также захохотал.
Крейцер решил быть на страже. Он вызывающе обратился к Гринчукову: