-- Вы эту любовь хотели показать мне?
-- А, любовь! -- отозвался тот, -- и обратился к мисс Мэри, сидевшей у него на коленях, с несколькими вопросительными словами, которых Крейцер не разобрал.
Та утвердительно кивнула головой, захлопала в ладоши и бросила два слова маленькому бою-китайцу, моментально проскользнувшему в кабинет.
Китаец исчез -- и в то время, как Гринчуков шептал что-то мисс Мэри, указывая черными глазами на Крейцера, в дверях появилась красивая фигура джентльмена в белом костюме с китайским веером в руке, которым он неторопливо помахивал перед своим лицом.
Лицо было бритое, по-видимому совсем молодое, необыкновенной красоты и благородства: лицо Адониса, раненого насмерть диким вепрем, мертвенно бледное, с большими, глубоко запавшими печальными глазами.
Эти глаза остановились на мисс Мэри, и только потом он изящно и с достоинством поклонился присутствующим.
-- Мистер Смиф, -- звонко назвала его имя мисс Мэри. -- Наш доктор, -- она весело рассмеялась и докончила с грациозным жестом -- и музыкант. Мистер Смиф нам будет играть, а мы танцевать и петь.
И одним прыжком она очутилась около Крейцера, обвила его шею тонкими обнаженными руками, с которых соскользнули легкие шелковые рукава и, прижимаясь к нему, залилась смехом, который, казалось, был так же обнажен как и ее руки, и раздражал и опьянял своим, почти осязаемым, прикосновением.
Мистер Смиф опустил темные длинный ресницы, подошел к пианино, бросил на него веер, и из-под тонких удивительно изящных пальцев его вырвались беснующиеся, сладострастно дрожащие звуки кекуока.