-- Знаешь, -- сердечно обратилась она к нему. -- Я еще менее, чем солдат. Я...
Она сделала легкую паузу и с извинявшей ее фразу искренностью выговорила:
-- Я дитя другой страны, но я хочу выпить за то, чтобы этого не было на твоей бедной родине.
Он молча чокнулся с ней.
Среди маленьких белых мотыльков, как бы танцевавших легкими хороводами вокруг фонарей, в лучах света, падавшего от голубых шаров, появилась большая бабочка, растерянно кружившаяся в этом колодце, где хмелела и развлекалась тупая городская праздность. Ее никто не замечал, и иногда, усталая и как бы опьяневшая от поднимавшихся со столов винных испарений и отравленного дыхания, она перелетала с одного места на другое и боязливо опускалась на плечи, на шляпы сидящих, сдвинутые на затылки с потных голов мужчин, сбившиеся с распускавшихся причесок женщин.
Это был Махаон. Его легко можно было узнать по траурным полосам на бархатной голове, по этим мягким узорчатым крыльям. Он принял электрический свет за дневной. И каждый раз, как бабочка вспархивала на воздух, трепетала крыльями и опускалась на кого-нибудь из присутствующих, чуялся странный зловещий намек в ее прикосновении.
Вот она слетела с легкой шляпы дамы, покружилась в воздухе, как бы намечая новую жертву, и, вероятно, привлеченная блеском офицерского погона, лениво махая пушистыми крыльями, опустилась на плечо офицера.
Фанни обратила внимание на эту гостью. Офицер осторожно повернул направо голову и левой рукою накрыл бабочку.
-- Это твоя сестра, Фанни, -- обратился он к танцовщице и, перегнувшись через стол, выдернул с ее груди булавку, державшую цветок большой красной розы, и приколол этой булавкой к столу бабочку.
Трепеща своими пышными, темными крыльями, бабочка забилась на столе, зловеще чернея на белой скатерти, светившейся от электричества, как снег.