Но было поздно. Офицеры с презрением отвернулись от изменника. Эта вызывающая низость возмутила их. Еще важнее было то, что матросы также заметили эту сцену, слышали слова лейтенанта. Они глядели на него с жадным любопытством, вытянув шеи, пораженные не меньше, чем офицеры, такой неожиданностью.
Однако, не видно было, что заявление лейтенанта обрадовало их: в нем чувствовалось что-то неестественное, почти страшное.
Молчали матросы. Молчали офицеры. Ждали объяснения. Хотели прочесть его в этом длинном помертвевшем лице, в слабых, почти бесцветных глазах, глядевших не на окружающих, а как будто внутрь себя.
-- Он с ума сошел, -- прошептал Лаговский.
Лейтенант услышал его и как-то странно многозначительно повел губами. Это была не улыбка, а как бы гримаса улыбки, в которой было что-то зловещее и вместе с тем трогательное: уничтожающее презрение и почти детская жалость, быть может -- к самому себе.
-- Лаговский, -- обратился он к товарищу вслух, как бы приглашая этим открытым обращением в свидетели ту и другую сторону, хотя он опять-таки не глядел не только ни на кого из присутствующих, но даже и на того, к кому обращался. -- У меня к вам просьба, которую вы, надеюсь, не откажете исполнить.
Голос его, заметно дрожавший и слабый в начале, произнес последние слова уверенно, почти строго, скорее тоном приказания, чем просьбы.
Это всех удивило, даже несколько встревожило.
Лаговский молча кивнул головой и сделал невольно шаг к лейтенанту, когда тонкие, бледные пальцы того подкрались к пуговице мундира и стали с дрожью расстегивать его. Уже рука скользнула к боковому карману... Все также заметили это движение и глаза их остановились на нем.
Того задержало их напряженное внимание. Он насторожился, как чуткий зверь, чувствующий опасность и ищущий как бы увернуться от нее.