У них появилось разочарование, когда он медленно вынул гребенку и несколько раз ею провел по своим мягким белесоватым волосам, зачесанным косым пробором.
Одна прядка легла на ухо. Он медленно поправил ее пальцами и, опустив в карман гребенку, оставил руку за бортом сюртука.
-- Я прошу вас, -- продолжал он уже значительно мягче, -- передать моей матери...
Голос его осекся. Он на минуту остановился и потупил глаза.
-- Я не мог поступить иначе. Так мне велела совесть. Что еще?..
Он поднял голову на слабой тонкой шее и взглянул на небо, полузакрыв глаза, не то от льющегося сверху золотистого утреннего света, не то от желания вспомнить еще что-то... последнее.
Он как бы хотел оттянуть развязку, но общее нетерпение почти осязательно толкало его поспешить.
-- Нет, ничего, -- произнес он спокойно. И, точно стыдясь незначительности последних слов, смущенно пробормотал: -- Там, в моей каюте, в столе, деньги... мое жалованье... Я не успел... Передайте матери. А затем...
Он как-то особенно возбужденно выкрикнул это слово, как бы желая еще на мгновение остановить готовую рассыпаться толпу, и, окинув всех растерянным взглядом, охватил сразу все: море, небо, землю и вспыхнувший дневной жизнью город, все, вплоть до красного флага, загадочно колыхавшегося в прозрачном утреннем воздухе.
Этот красный флаг особенно его поразил. Он, подобно кровавому призраку, как бы звал его в вышину, качаясь и по временам просвечивая насквозь; как будто за одно с ним были и ускоренные вздохи катера.