Им тяжело и стыдно было не только говорить друг с другом, но и встречаться глазами, и, вместе с тем, они чувствовали, что навсегда спаяны между собою, как убийцы, совершившие вместе кровавое, адское преступление. Они не могли не заметить этих беспощадных в своем презрении взглядов матросов, которые те, молча, переводили с трупа на них. Эти взгляды были злы, как совесть, и хотелось уничтожить их, стереть; силой или хитростью заставить смотреть иначе.
Но сила на их стороне, а покориться, таить про себя это острое и едкое чувство было невыносимо. Хоть бы отчасти оправдаться, если не перед собою, то друг перед другом; они готовы были надеть на себя маски и в этих шутовских личинах лгать друг другу, иначе нельзя жить, нельзя смотреть на свет открытыми глазами.
Они стояли на пустом берегу, на песке, не решаясь двинуться вперед, делали вид, что оправляют свои костюмы. Хорошо еще, что их высадили здесь, вдали от города, и никто не видит их жалкого, унизительного положения.
Они не знали, что катер, отвозивший их с взбунтовавшегося корабля, был замечен в городе, и отряд казаков мчался к этому месту, предполагая, что высаживаются бунтовщики.
Но покуда все было тихо. Лукаво лепетали струи, набегая на песок, а из города доносился неясный гул и грохот пробужденной жизни. Иногда раздавался резкий свисток паровоза, нанизывавший на себя все другие шумы и звуки.
Ближайшим к ним зданием была огромная красная фабрика, с красной закопченной на конце трубой, торчавшей к небу, как наглый грязный палец: к фабрике прилегали другие строения, такие же скучные и безжизненные, так как этот день был воскресенье, и фабрика не работала.
Город отсюда казался совсем не тем, что с моря, с корабля: там он был красив, даже живописен, а здесь неприветлив и грязен, как будто то было нарядное лицо для гостей, а это -- грубая изнанка.
Ободранная, жалкая собака, заметив их издали, сначала побежала было к ним на больных, подламывающихся ногах, но решительность покидала ее по мере приближения к ним; она крутила головой, виляла хвостом и, наконец, поползла на брюхе, вся извиваясь, моргая гнойными умоляющими глазами, заискивающе разевая мокрую голодную пасть.
Верно ее вышвырнули из города так же, как их с корабля. Они сразу все заметили ее, и вид этого жалкого, униженного животного возбудил в них непонятную злобу, доходившую до бешенства.
Они затопали на нее ногами, закричали с брезгливостью и отвращением. Но собака, вместо того, чтобы отбежать от них, опрокинулась на костлявую, паршивую спину, вся съежившись, прижимая тощие лапы к свисавшей, как тряпка, коже живота.