Она взвизгивала как-то совсем не по-собачьи и закрывала глаза, ожидая удара, и, кажется, если бы она не была так отвратительна, если бы они не боялись испачкать об нее своих щегольских ботинок, они бросились бы на нее и растоптали ногами.
-- Прочь! Прочь! У, какая гадость!
Но собака даже не стала на ноги. Она только, повернувшись на бок и сжавшись еще больше, стала волосатой мордой рыть песок, точно под ним желая подползти под эти крепкие человеческие ноги.
На песке даже не было камня, чтобы ударить ее. Горсти песку полетели в собаку. Она вся замерла, перестала визжать и глядела на своих гонителей удивленно и не моргая.
-- А-а, оставьте. Ну ее к черту, -- с раздражением остановил один из них.
Все попятились от собаки, не столько желая избавиться от нее, сколько от мух, которых она принесла на себе.
Мухи облипали ее тело, как брызги грязи, черные и противные, и при каждом ее движении слетали и липли к лицам. Но достаточно было людям сделать движение от нее, как она снова ползла за ними.
Тогда все, как по уговору, сделали вид, что перестали замечать ее. Однако, чтобы затянуть момент выступления, кое-кто стал натягивать белые перчатки. Кому-нибудь надо было начать.
И ревизор, дымя сигарой, как бы вскользь, про себя, уронил:
-- Не понимаю.