-- Недурно было бы, если бы мы все перестрелялись, как он, -- подхватил тоненький, маленький мичман, во всем, вплоть до сигары, копировавший ревизора.
Лаговский быстро, с негодованием, повернулся к нему и уже открыл рот, но ничего не сказал, поджал губы и презрительно махнул рукой.
-- Нет, в самом деле, что же нам оставалось делать? -- как бы даже с обидой на самоубийцу, проговорил, сильно заикаясь на каждом слове, младший штурман Кортин. -- Сила, как говорится, солому ломит.
Он так долго и с такими гримасами произносил эти слова, что все с нетерпением ждали, когда он кончит, подсказывая ему окончания и почти повторяя его гримасы.
Заика покраснел от напряжения, готовясь продолжать, но кто-то не выдержал и подхватил, без сомнения, то, что хотел сказать он:
-- Это было бы безумие. И кому какая польза от того, что наши трупы вышвырнули бы за борт.
Лаговский, с мучительной гримасой, предупредил сочувственные восклицания со стороны других:
-- Знаете, господа, оставим это. Он поступил так, как повелела ему совесть. И надо склонить головы пред этой смертью, в которой... которая...
Губы его задрожали, и глаза сверкнули сухим, гневным блеском. Он закончил тихо, опустив голову и нахмурив брови:
-- Которая меньше всего заслуживает нашего осуждения.