Эта резкая вспышка неприятно всех покоробила и сразу положила холодную тень между ним и его товарищами.
Мичман, пуская кольца сигарного дыма, прошептал ревизору:
-- Если так, и стрелялся бы сам.
Они еще продолжали, чтобы только не молчать, вяло беседовать между собою о том, что им необходимо было поступить именно так, как они поступили, во-первых -- чтобы донести о бунте на корабле начальству; во-вторых -- чтобы наказать бунтовщиков за позор, которым они запятнали флаг их корабля и честь всего флота.
Но в этой беседе, избегая даже глядеть на Лаговского, все явно давали ему понять неблаговидность его отповеди.
Он почувствовал сам это умышленное отчуждение и ему стало невыносимо оставаться с ними. Несколько сочувственных взглядов, украдкой брошенных на него кое-кем из самых молодых товарищей, не примирили его с ними, тем более, что и те, из угодливости, страха, а, может быть, из служебной солидарности, готовы были поддакивать и им.
Солнце поднялось выше, и металлические замки чемоданов, захваченных кое-кем из офицеров, сверкали ослепительными брызгами и придавали стоящим возле них жалкий, растерянный вид. Но меньше всех эту досадную зависимость от вещей старались выказать сами хозяева их.
Они даже делали вид, что не имеют с этими вещами ничего общего. И только когда собака, жадно поводя носом, подползла к темно-коричневому английскому чемодану и, вся дрожа, высунула язык, точно готовясь пронзить им мягкую блестящую кожу, ревизор брезгливым пинком отшвырнул ее.
Он долго отряхивал ногу, точно боялся, что на ней остался след от этого прикосновения, и презрительно плевал на песок.
Облако пыли, закрутившееся на ближайшей к ним окраине, все просвечивающее от солнечных лучей, быстро приближалось.