Тот не успел еще снять с места своих двух золотых: значит, они стояли на карте.
Открыл и объявил восьмерку. Стало досадно, что он ничего не загадал.
Теперь уже стояли четыре золотых его. Через две карты их стало шестнадцать. При взгляде на это золото в него проникло совсем новое чувство, но это была не жадность, а скорее торжество победителя. Это новое чувство возбуждало и даже ободряло его, а отблеск пожара и рокот выстрелов придавали ему болезненную, отравляющую остроту.
Новая карта опять удвоила его выигрыш. Это уж был целый капитал для него, превосходящий то, что он имел лично, но ему, как человеку редко игравшему, как-то неловко было забирать выигранные деньги. Ведь они были чужие, может быть, заработанные тяжелым трудом. Он, таким образом, несомненно, должен был кого-то если не ограбить, то обидеть, и потому снова оставил всю сумму на столе.
Банкомет посмотрел на него злым, но совершенно лишенным блеска взглядом. Ом на минуту задумался прежде, чем давать карты, остановив нескольких "мазунов", привлеченных счастливым табло.
-- Нет, нет, больше не отвечаю.
Карты, посвистывая, разлетались на все четыре стороны.
Лаговский опять открыл девятку.
-- Черт знает, как везет! -- послышался шепот вокруг стола.
Черты лица банкомета, как будто, еще более высохли. Все его внимание теперь сосредоточилось исключительно на Лаговском, и это странным образом гипнотизировало его и постепенно вызывало что-то, похожее на ожесточение.