-- Отвечаю.
Лаговский встретил его взгляд и побледнел: не от страха, что эта большая карта будет убита, а от поразившей его перемены. Глаза его врага теперь блестели почти кровавым светом и этим же светом было залито его мертвенно бледное лицо: зарево пожара, охватившего уже половину порта, бросало на него свой мрачный отблеск. Черты лица его были жестоко сосредоточены и тем страшнее было видеть на этом лице и особенно в глазах бесшумный, торжествующий багровый восторг пламени.
Замелькали карты. Одна. Другая.
И вдруг Лаговскому безумно захотелось закричать: нет, не играю! -- Взять эти деньги, все, до последнего рубля, и уйти, убежать с ними... уехать заграницу.
Им овладела настоящая жадность, не к деньгам, а к выигрышу, который непонятным образом заключал в себе его оправдание. Но это продолжалось одну минуту. Жадность исчезла и ее сменила робость.
Все почему-то ждали, что он опять откроет восьмерку или девятку. Позади него стояла большая толпа, проникнутая тем завистливым почтением, которое возбуждает необыкновенная удача. С нетерпеливой жадностью ждали они его карты. Все были разочарованы: у него на двух картах было пять.
Но он мог прикупить четверку. Банкомет не открывал. Но Лаговский уже почувствовал это разочарование вокруг и к робости его прибавилась злость на них. Он сознавал себя своего рода героем в их глазах, и, вот, при одном намеке на неуспех, уже усомнились в нем.
Чтобы отомстить им, он отказался от прикупки и вызывающе открыто держал свои карты, так что их свободно видели все, стоящие позади.
Смелость его была в их глазах безумием, но на одно мгновение она возбудила к нему еще более острое чувство, чем раньше.
Его партнер слева не прикупал.