Вот точно провалилось что-то: это были ружейные залпы. Надо встать и уйти. Но им уже овладела игра, как механизм машины овладевает тем, чье платье случайно попало в шестерню. Тот отказывался держать банк. Предложили ему. Он машинально взял карты и поставил в банк все свои деньги.
Только-то! Всего двести с чем-то рублей?
Но это выражение в глазах следивших за игрой уступило место другому: наверно, это манера крупного, но опытного игрока. Насторожились: начали ставить по мелочам.
Банк давал.
Тогда они стали смелее, как вороны, которые бросаются на замирающую лошадь и сначала робко касаются ее на лету своими жадными клювами, но потом, видя ее бессилие, садятся прямо на теплое еще тело, впиваются во внутренности и, наконец, выклевывают глаза, все еще открытые, скорее полные удивления, чем ужаса.
Банк расхватали по мелочам. Но почтение к нему, как к крупному игроку, не допускало мысли, что он ограничится этой ничтожной суммой, и их выжидательные взгляды возбуждали в Лаговском подлую лживую гордость.
Он сделал вид, что таков и есть на самом деле, как они думают, и выложил на стол деньги самоубийцы. Опять двести с чем-то рублей.
Огненный призрак снова дохнул на него багровым теплом, в котором слышался запах крови и смерти. Он принял знакомые черты, и достаточно было обернуться Лаговскому назад, чтобы ясно увидеть их. Но он боялся сделать движение. Тогда он, несомненно, встал бы и бросил игру. Но разве деньги имели какую-нибудь цену для него теперь, после того, что случилось с ним и что происходит там, где под треск выстрелов пляшет и хохочет огненная смерть!
Багровый призрак еще неодолимей чувствовался за плечами. Бесшумно хохоча и дрожа, он, казалось, силился вытянуться так, чтобы заглянуть Лаговскому прямо в глаза. Огненное дыхание теперь касалось не только его головы, оно проникало в самое сердце и легло его укором и стыдом.
Лаговский хотел рассмеяться над собою и встать, но в ту же минуту новый залп ворвался в окна и сухим смехом рассыпался по всем углам.