-- Терпи!
И опять четыре весла вонзались в волны, поднимаясь из светящейся чешуи, как четыре тонких блестящих крыла, становясь через мгновение опять черными, как эта лодка и люди, точно вынырнувшие из ада и опять обреченные идти в ад.
Сухие, воспаленные от бессонницы, ветра и напряжения, глаза слепли от переливов чешуйчатых волн и начинали бредить чудовищными образами. И, казалось, этой дикой ночи не будет конца и не будет конца этой нечеловеческой пытке и ужасу.
Как-будто где-то, совсем в другом мире, голубоватая тонкая струйка света била вверх сквозь темноту, отсвечивая в облаках желтоватым пятном: это далеко-далеко на берегу светился пригородный маяк.
Но скоро ночь съела и эту голубоватую струйку. Светились только волны: это была ожидавшая их могила.
Рассвет не принес отрады и надежды. Он вставал на смену ночи с востока, как холодный мертвец с закрывавшими глаза ресницами, в свою очередь впивая в себя сумрак ночи, слизывая с волн их фосфорический блеск, заменяя черную сеть плена серой, тяжелой, непроницаемой, как жидкий свинец.
Эта сеть была дальше от глаз, но из нее, все равно, нельзя было вырваться. И опять потянулись силой отвоевываемые у смерти мгновения, которые отмеривались бесконечными, однообразными взмахами весел.
Полдень мало чем отличался от рассвета, и к соленой жажде прибавился грызущий голод, умеряемый только усталостью.
Эти двое, нисколько не похожих друг на друга людей, теперь думали и ощущали одно: "погибаем".
Оба тупо посмотрели на волны, -- зеленые, упругие, как пьяные, качавшиеся волны, разверзавшиеся под ними, как огромная, голодная, ощеренная пасть, брызгавшая слюною, -- потом перевели глаза на небо, по-прежнему низкое и неприветливо-серое, и только по белесоватому перламутровому пятну, проступившему, наконец, на склоне неба, можно было догадаться, что время идет к закату.