Над церковью особенно ярко загорались вечерние звезды, точно благословляя ее. Грише было обидно, что он не мог протесниться внутрь церкви. Может быть, нужно всем сказать, что его матери это необходимо, чтобы она выздоровела? Но Гриша не смел сказать этого. Так они и простояли снаружи, стараясь уловить долетавшие до них слова молитв и возгласы протодьяконского баса.
-- Ничего, Бог везде, -- говорила мать. -- Спасает не молитва, а подвиг.
Для больной этот путь был большим подвигом, и она готова была верить, что Бог видит и оценит его.
Когда всенощная отошла и народ хлынул оттуда, крестясь на ходу и сдержанно разговаривая, была совсем ночь. Стало свежо и сыро, и с реки тянуло туманом и ржавчиной.
Они стали искать себе пристанища на ночь. Но все избы были набиты народом. И за деньги нельзя было достать ничего. Приходилось искать ночлега где-нибудь под открытым небом.
Грише хотелось спать и было холодно в курточке. Только у матери был шерстяной платок; он никак не хотел брать его, пока она не окутала вместе с ним себя. Но под платком он ясно чувствовал дрожь ее худого тела.
-- Тебе холодно, мама?
-- Нет, это у меня лихорадка, сынок. Как ночь, так вот и бьет, так и бьет меня лихорадка.
-- Мама, зачем эти люди не пропустили нас в церковь помолиться? Я видел -- все они здоровые. А ты больная. Им не о чем молить Бога, а тебе это надо. Знаешь, мама, что я придумал: что и несумассед... несумшасед... несумасшедшие люди тоже недобрые.
-- Не суди так, Гришенька. У одного болезнь, у другого горе. Горе-то иной раз -- злее болезни. Тяжело на свете жить.