Баба, откинув на седло свою повязанную ситцевым старым с выцветшими и запылившимися цветочками платком голову, почти облегченно вздохнула, а лошадь, которая до этой минуты беспокойно косилась на нее, и сдержанно похрапывавшая, сразу как будто успокоилась; большими внимательными глазами смотрела она на бабу, которая вся вытянулась своим сильным утучненным телом и уже теперь не молила, а почти строго распоряжалась паничем:

-- Теперь станьте, панич, передо мною, да расставьте ноги покрепче.

Пантик повиновался с волнением и робостью, от которой ноги его дрожали. Он забыл о своей лошади, неподвижно стоявшей у дороги, точно зачарованной, как и он этими впалыми, широко -- открытыми, страдальческими глазами, в которые Пантику жутко было взглянуть. Эти глаза смотрели прямо в эмалевую пропитанную солнцем синеву неподвижные, но полные огромным напряжением жизненных сил и ожидания. Этим напряжением было полно и некрасивое старообразное лицо, с грубой загорелой кожей и, проступавшими на ней сквозь смуглоту и пыль, желтоватыми пятнами. Смокшиеся от пота волосы прилипали к её низкому лбу из-под платка и точно вялые струи вытекали около ушей вдоль висков.

Она уперлась своими большими, грязными плоскими ступнями в расставленные ноги панича, охваченные желтыми крагами, а руками -- в сухую, с примятыми колосьями, комковатую землю и, еще более откинув голову и, на этот раз закрыв глаза от боли и натуги, выгнулась и протяжно застонала, как животное.

Продолжавшие дрожать, ноги Пантика еле выдерживали напор этих босых сильных напрягшихся ног. Вот он почувствовал по этим ногам, как тело её содрогнулось, и в ту же минуту ощутил сильный толчок, который передался от его ног к голове. Он едва удержался, чтобы не упасть вниз лицом на это распростертое перед ним тело.

Теперь уже не только ноги, но и весь он дрожал от слабости и чего-то похожего на страх и, если бы такой толчок повторился снова, даже если бы она продолжала упираться в него с прежней силой, он бы не выдержал и опустился здесь же на землю.

Но давление на его ноги сразу ослабело, а затем расплющенные ступни и черные, покрытые землею пальцы и совсем оставили его жёлтые краги, на которых отпечатлелись большие пятна от её пыльных ног.

Пантик, еще не вполне веря своей догадке, еле осмелился поднять глаза на продолжавшее лежать на земле тело. Прежде всего, его взгляд, почему то упал на лицо, и он не узнал его, так это покрытое потом лицо, за минуту перед тем некрасивое, искаженное страданием, было теперь непонятно прекрасно и озарено чистейшим светом, который шел из глубоких впадин глаз с блаженно вздрагивавшими над ними, слипшимися от слез стрелками ресниц. Что такое видели эти просветленные глаза, что выражение их переполнилось такой неземной сладостью?

Он взглянул в небо: ничего, кроме синевы и Бог весть откуда взявшегося белого облачка, которого не было раньше. Он опять изумленно взглянул на землю и едва не вскрикнул, потрясенный: внизу живота под синей когда то, а теперь выцветшей и замызганной юбкой, что то зашевелилось и пискнуло.

У него так заколотилось сердце, что руки сами собой схватились за грудь, как бы для того, чтобы удержать его.