-- Смерти! -- без колебаний ответил он. -- Стихи любви моей должны были пройти не только через мою кровь, но и через смерть, чтобы она поверила и отдалась им.
-- Ну, это слишком!
-- И, однако, я убедился, что это было так.
-- Вы убедились?!
-- По счастью, мы видим вас живым.
Но он остановил нас и продолжал уже без всякой улыбки:
-- Я был близок к отчаянию и, может быть, к самоубийству. Она заметила это, и все это, вместе с моими последними стихами к ней, которые звучали как рыдание мольбы, -- вызвало в ней то, что она могла дать мне -- сожаление дружбы.
Мы переглянулись. Мы были внутренне возмущены, и он понял причину нашего возмущения.
-- Вы, может быть, думаете, что она была недостаточно тонка, чтобы понимать поэзию. Вы ошибаетесь. Я не встречал до сих пор среди женщин существа с таким развитым вкусом, как у ней. Но суть не в том. И того, что она могла дать мне, было слишком много для нее; прибавлю, -- не всякая женщина на это способна.
Подумайте.