Теперь он уже не сомневался, что догадка его справедлива. Она говорила это с той благородной простотой и выразительностью, с какой умные и опытные артистки произносят отлично воспринятый монолог.
Надо было стать достойным её и попасть в тон. Он ответил с хорошо разыгранной доверчивостью художника, растроганного, но, однако, не теряющего самообладания.
-- Вы слишком скромны и более чем снисходительны ко мне. Это, однако, не дает мне права рассчитывать на такую сказочную отзывчивость со стороны постороннего человека.
Он торжествовал, заметив, что по её бледному лицу прошла тень, и в тоне уже слышалось как бы недовольство, что подготовленная ею сцена слишком затягивается.
-- Да нет же, -- чуть-чуть зазвенел её голос нетерпением.
-- Я же вам говорю, что была не чужда искусству. Пусть же то, что не могло дать миру мое сердце, мое желание, дадут эти деньги, то есть вы, которому они помогут дать людям больше, бесконечно больше того, на что я могла надеяться. Вот эти деньги.
Она положила тонкую, прекрасную руку на свою старинную вышитую сумку -- руку с пальцами без колец, которая так шла к этим с художественной тщательностью выполненным цветам и как бы также принадлежала к прошлому, по своему благородству и артистической законченности.
И не столько её слова, сколько эта рука заставили художника затянуть паузу, но тотчас же спохватившись, что она может принять его взгляд за взгляд жадности, он поспешил сказать:
-- Но вы же отлично понимаете, да и, наконец, я оговорился в этом дурацком объявлении, что не могу представить никакой гарантии. То есть, конечно, -- я бы счел своим долгом вернуть эти деньги при первой же возможности, -- стараясь быть наиболее естественным, продолжал он: -- однако я не советовал бы на это надеяться никому, а особенно вам.
-- Почему именно мне? -- как будто насторожившись, спросила она.