Гансъ высунулся до половины въ дверцу и прижалъ руку къ груди.
Красная стора опустилась. Почтовая карета какъ ласточка исчезла въ полумракѣ наступившей ночи.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ночь почернѣла; почтовая карета съ опущенными сторами неслась съ прежнею быстротою.
Хотя гельдбергскій праздникъ былъ уже близко, но на Дорсетѣ еще много было запоздалыхъ и отсталыхъ гостей, особенно богатыхъ экипажей, которыхъ почтовая карета все-таки обгоняла. Днемъ въ толкахъ и догадкахъ не было недостатка; эта закупоренная карета, несшаяся во весь опоръ, возбуждала вообще любопытство.
-- Пар и, что это Англичанинъ, задушенный сплиномъ, забрался въ деревянный коробъ, какъ летучая мышь въ свою нору; банкротъ, удирающій за границу... Наконецъ, воображеніе болѣе цвѣтущее, представляло хорошенькую чету, летящую по пути блаженства: хорошенькій мальчикъ, гвардейскій капитанъ, чиновникъ Государственнаго совѣта, или пѣвецъ итальянской оперы -- три соблазнительныя мѣста на свѣтѣ.
Представляли себѣ хорошенькую дѣвочку, раскраснѣвшуюся отъ стыдливости и удовольствія, колеблющуюся отъ чистаго сердца между слезами и улыбкой; или знатную вдову, закутанную въ шелкъ, съ перьями, удачно сохранившую свою молодость и гордящуюся обольщеннымъ теноромъ; шестнадцатилѣтній ребенокъ, или женщина лѣтъ подъ пятьдесятъ, -- вѣдь только имъ и можно скакать въ почтовыхъ каретахъ!
Однѣ похищаются, другія похищаютъ.
Такъ разсуждали въ экипажахъ и говорили много остроумнаго, потому-что ныньчѣ свѣтъ становится наблюдателемъ и, вмѣсто добродушныхъ толковъ о прекрасной погодѣ и ненастьѣ, наши разговоры превращаются въ нравоописательные романы.