Блѣдныя руки ея сжимались на груди; черные глаза подымались къ небу; слезы высыхали на горячихъ щекахъ.
Она была прекрасна съ этой молитвой; дивное совершенство было въ чертахъ ея, когда она повѣряла свою скорбь Богу, какъ самую чистую, священную жертву. Она была прекрасна, такъ прекрасна, что невольно становилось грустно на душѣ, глядя на нее.
Поэты говорятъ, что слишкомъ-совершенная красота, какъ слишкомъ-сильный геній, есть предвѣстіе несчастья на нашей бѣдной землѣ.
Возвышенный геній и божественная красота, кажется, ошибкой являются въ этомъ неродномъ для нихъ мірѣ; задумчивые и гордые, они проходятъ, тая въ себѣ страданія, и жаждутъ смерти, какъ другіе жаждутъ счастья...
Въ коммодѣ Ліи былъ маленькій ящикъ изъ розоваго дерева, который мы видѣли открытымъ на столѣ, въ лѣвомъ павильйонѣ отели Гельдберга. Въ часы уединенія, Ліа открывала этотъ ящикъ и искала въ немъ утѣшенія перечитывая письма, давно-затверженныя на память, въ которыхъ Отто говорилъ о любви.
Какъ онъ умѣлъ говорить о любви! какъ быстро проникало и душу каждое его слово!
Усталая толпа уже искала сна послѣ забавъ, а Ліа всё еще сидѣла въ своей комнатѣ, и при свѣтѣ лампы перечитывала обожаемыя страницы.
Десять или двѣнадцать первыхъ дней ничто не смущало ея уединенія въ замкѣ. Однажды вечеромъ, она остановилась въ испугѣ на половинѣ письма, лучшаго, самаго любимаго изъ всѣхъ писемъ, въ которомъ Отто у ногъ умолялъ ее любить.
Это было во время великолѣпнаго фейерверка.
Ліа по обыкновенію удалилась, чтобъ Предаться мыслямъ, которыхъ не раздѣляла съ нею толпа посѣтителей.