Этотъ Клаусъ былъ уже давно въ домѣ; на него можно было положиться, и передъ нимъ не стѣснялись.
Не смотря на то, разговоръ шелъ вяло; Мира былъ молчаливъ по обыкновенію; Маджаринъ, погруженный въ мрачныя размышленія, не говорилъ ни слова.
Съ отъѣзда изъ Франціи, его еще ни разу не видѣли веселымъ; за столомъ онъ пилъ молча, и напившись становился еще мрачнѣе.
Въ промежуткахъ, блуждалъ онъ одинъ по лѣсамъ, и если случалось завидѣть кого-нибудь на дорогѣ, уходилъ въ глубокую чащу.
Охота, балы, прогулки -- не нарушали его уединенія, не выводили изъ мрачнаго расположенія духа.
Замокъ Гельдбергъ, казалось, съ самаго начала произвелъ на него роковое впечатлѣніе. Рейнгольдъ, любившій подслушивать у дверей, разсказывалъ, что не разъ слышалъ ночью, какъ онъ говорилъ самъ съ собою.
Голосъ его былъ страшенъ; онъ произносилъ имя Блутгаупта, просилъ Бога о помилованіи...
Произносилъ онъ еще другое имя, -- имя женщины, жалобнымъ, глубоко-растроганнымъ голосомъ.
-- Онъ женатъ, говорилъ Рейнгольдъ:-- онъ обманулъ, какъ обманываютъ всѣ эти сорванцы съ усами... Мужчины извѣстнаго роста привлекательны для женщинъ!.. И бьетъ себя въ грудь, какъ несчастный... и думаетъ, что этотъ промахъ есть прямая кара за давнишнія дрязги...
Все это Рейнгольдъ говорилъ такъ, на удачу; но его предположенія были близки къ истинѣ. Кромѣ мрачныхъ воспоминаній, вызванныхъ блутгауптскимъ замкомъ, Яносъ былъ пораженъ въ сердце.