-- Гдѣ живетъ Гансъ Дорнъ, продавецъ платья? спросилъ Францъ.
-- Здѣсь, отвѣчала молодая дѣвушка.
-- До свиданія, мамзель Гертруда, проговорилъ шарманщикъ, приподнявъ Фуражку.
-- Прощайте, Жанъ Реньйо, отвѣчала молодая дѣвушка, ласковой улыбкой провожая его.
Бѣдный шарманщикъ удалялся неохотно; Францъ былъ очень хорошъ собою и оставался одинъ съ Гертрудой...
Вскорѣ послышались на улицѣ плачевные звуки шарманки, игравшей польку.
Францъ съ удовольствіемъ любовался свѣжимъ личикомъ Гертруды, и тягостное впечатлѣніе, оставленное на душѣ его видомъ нищеты въ крайней лавчонкѣ, мало-по-малу разсѣевалось.
Гертруда была добрая дѣвушка. На языкѣ у нея было то же, что на сердцѣ, и въ веселой улыбкѣ выражалась вся душа ея. Она никогда не сердилась за комплиментъ, сказанный красивымъ молодымъ человѣкомъ, потому-что, чувствуя себя чистой и непорочной, не боялась ничего въ мірѣ; но въ эту минуту, она невольно подчинилась тяжелому впечатлѣнію, оставленному въ душѣ ея грустію бѣднаго Жана Реньйо, любившаго ее нѣжно; Гертруда любила его, и потому какъ-бы раскаявалась въ своей веселости.
-- Гансъ Дорнъ мой отецъ, сказала она: -- пожалуйте; онъ дома.
Произнеся эти слова, Гертруда пристальнѣе взглянула на Франца, и румянецъ ярче загорѣлся на круглыхъ щекахъ ея: она поняла опасность и въ первый разъ въ жизни рѣшилась быть осторожной.