Между-тѣмъ, бѣдный Жанъ Реньйо подходилъ къ пустой лавчонкѣ, которую запирали бабушка и мать его. Жанъ былъ сынъ Викторіи и братъ идіота. Почтительно вручилъ онъ старухѣ деньги, собранныя имъ въ тотъ день. Онъ дѣлалъ это каждый вечеръ; но сборы были недостаточны для пропитанія всего семейства.
Жанъ трудился сколько могъ и постоянно страдалъ. Еслибъ за эту минуту онъ могъ видѣть поведеніе Гертруды, которую любилъ ревниво, какъ любятъ всѣ страдальцы, то ощутилъ бы невыразимую радость.
Молодая дѣвушка обратилась въ героическое бѣгство. Поспѣшно взбѣжала она по нетвердымъ ступенямъ и не останавливаясь дошла до комнаты отца, находившейся въ первомъ этажѣ.
Францъ слѣдовалъ за нею.
-- Батюшка, тебя спрашиваетъ какой-то господинъ, сказала Гертруда.
Гансъ Дорнъ, продавецъ платья, сидѣлъ передъ столомъ, на которомъ горѣла тоненькая сальная свѣча, и сводилъ счеты. Возлѣ него лежало нѣсколько пятифранковыхъ монетъ и кучи мѣдныхъ денегъ.
На дворѣ совершенно стемнѣло. Въ полусвѣтѣ, распространяемомъ тусклой свѣчей, можно было разсмотрѣть старую мебель Ганса и кровать его съ саржевыми занавѣсками. Нельзя было сказать, чтобъ въ этой комнатѣ обнаруживалось довольство, однакожь не было и нищеты. Все въ ней было опрятно; только длинный рядъ всякаго платья, висѣвшаго по стѣнамъ, придавалъ ей нѣсколько непріятный видъ.
Гертруда сѣла возлѣ отца. Съ этого безопаснаго мѣста она устремила свѣтлый, ясный взоръ на молодаго человѣка, ей улыбавшагося.
Знавшіе мать Гертруды увѣряли, что она чрезвычайно походила на нее. Читатели наши, вѣроятно, не забыли Гертруды, служанки графини Маргариты Фон-Блутгауптъ.
По-временамъ, когда продавецъ платья цаловалъ свою любимую дочь, составлявшую единственное счастіе его въ этой жизни, онъ становился печаленъ и на глазахъ его навертывались слезы... Черты дочери напоминали ему жестокую потерю.