Гельдбергъ удалился отъ дѣлъ около конца 1838 года, въ самый разгаръ промышленыхъ сатурналій, волновавшихъ всю Францію. До-тѣхъ-поръ, банкирскій домъ его ни разу не отступалъ отъ прямаго пути древнихъ законовъ и обычаевъ. Онъ обиралъ ближняго по древней методѣ: самъ не рискуя ничѣмъ. Доходы его были чисты; счеты ясны; онъ дѣйствовалъ навѣрную, и сундуки его наполнялись хоть не такъ быстро, но постоянно.
Послѣ удаленія стараго Моисея отъ дѣлъ, внезапно произошла быстрая перемѣна. Коммандитство мало-по-малу проникло въ старый домъ; спекуляціи на асфальтѣ были введены кавалеромъ Рейнгольдомъ; Авель и г-жа де-Лорансъ пріобрѣли акціи на желѣзныя дороги. Гельдбергъ и Компанія появились на четвертыхъ страницахъ журналовъ, и сундуки ихъ, превратившіеся въ бочки Данаидъ, поглотили мильйоны, исчезнувшіе Богъ-вѣсть куда.
Не смотря на то, домъ сохранилъ свою прежнюю репутацію строгой честности. Однакожь прежніе корреспонденты говорили, что еслибъ старый Моисей не удалился отъ дѣлъ, то дѣла пошли бы совсѣмъ иначе. Они прибавляли, что честный старикъ видѣлъ, понималъ всѣ эти спекуляціи и сильно горевалъ. Какъ-бы стыдясь показываться, онъ запирался на все то время, пока контора была отперта. Никто не смѣлъ тогда безпокоить его. Онъ хотѣлъ быть одинъ, рѣшительно одинъ, отъ девяти часовъ утра до пяти вечера.
Никто не зналъ, что онъ дѣлалъ въ это время. Тщетно дѣти старались проникнуть тайну отца -- они ничего не узнали, а старикъ отвѣчалъ молчаніемъ на всѣ распросы ихъ.
Въ-продолженіе шести лѣтъ, каждый день, безъ всякаго исключенія, дверь комнаты его запиралась и отпиралась въ извѣстные часы.
Между-тѣмъ, въ комнатѣ его не было ничего такого, чѣмъ бы онъ могъ заняться. Онъ не занимался ни живописью, ни точеніемъ, ни механикой; библіотека его состояла изъ однѣхъ еврейскихъ книгъ, за которыхъ лежалъ густой слой пыли: слѣдовательно, онъ и не читалъ. Онъ не спалъ, потому-что постель его всегда оставалась въ томъ видѣ, въ какомъ каммердинеръ оставлялъ ее съ утра.
Что же онъ дѣлалъ?.. Что же онъ дѣлалъ?...
Не писалъ ли своихъ мемуаровъ?
Загадка оставалась неразрѣшенною.
Въ пять часовъ, онъ сходилъ въ залу, очень-спокойно принималъ ласки дочерей, садился обѣдать, и вечеръ проводилъ въ кругу дѣтей.