Онъ былъ дряхлый старикъ. Рѣдкіе волосы, бѣлые какъ снѣгъ, вѣнчали лоснящійся его черенъ. Лицо его было желто и перерѣзано безчисленнымъ множествомъ морщинъ. Онъ сидѣлъ согнувшись; подбородокъ его касался груди.
Впрочемъ, онъ былъ весьма-почтеннаго вида. Только по одному можно было узнать въ немъ Моисея Гельда, бывшаго ростовщика Франкфуртской Юденгассе: по маленькимъ сѣрымъ глазамъ, живость которыхъ была умѣрена годами, но въ которыхъ по-временамъ вспыхивалъ еще внутренній огонь.
Онъ сидѣлъ неподвижно, устремивъ довольный взоръ на дѣтей, собравшихся вокругъ его.
Возлѣ него сидѣла на подушкахъ старшая дочь его, Сара,-- г-жа де-Лорансъ. При свѣчахъ, красота ея была ослѣпительна. Черные глаза ея сверкали; нѣсколько рядовъ коралловъ придавали еще болѣе блеска чернымъ какъ смоль волосамъ ея. Вообще она походила на одну изъ поэтическихъ восточныхъ жрицъ радости... Она полулежала на подушкахъ, опершись на ручку кресла отца. Въ этомъ положеніи всѣ формы ея обрисовывались плѣнительно. Въ рукахъ ея была книга, которую она читала отцу тихимъ, нѣжнымъ голосомъ.
За нею, мужчина лѣтъ сорока, разговаривалъ съ Эсѳирью, второю дочерью Моисея.
Этотъ человѣкъ былъ слабаго сложенія; на лицѣ его было написано страданіе, и по-временамъ болѣзненныя судороги искажали блѣдное лицо его. Въ промежуткахъ между судорогами лицо его было благородно, даже прекрасно; но эти минуты были весьма-рѣдки и коротки; чаще же всего онъ гримасничалъ, не въ состояніи будучи преодолѣть искажавшихъ его судорогъ.
Разговаривая съ графиней, онъ часто посматривалъ на Сару, отвѣчавшую нѣжными улыбками на его взгляды и протягивавшую къ нему иногда свою бѣлую ручку.
Человѣкъ этотъ былъ биржевой агентъ Леонъ де-Лорансъ, мужъ старшей дочери г. фон-Гельдберга.
Старый Моисей смотрѣлъ на нихъ съ видимымъ удовольствіемъ. Когда они сжимали другъ другу руку, старикъ улыбался, и когда Сара продолжала читать, онъ ласково кивалъ зятю головою. Сара была любимая дочь старика; онъ называлъ ее Малюткой, и всѣ въ семьѣ подражали отцу.
На киванье тестя биржевой агентъ отвѣчалъ улыбкой, въ которой Моисей видѣлъ одно только счастіе; но въ этой улыбкѣ было болѣе грусти... скрытой, подавленной, убійственной грусти!.. Въ ней можно было прочесть терпѣливыя страданія человѣка, долго боровшагося съ несчастіемъ, но наконецъ потерявшаго всю надежду...