Сошедъ на дворъ, она взглянула на окно Жана Реньйо, кивнула ему головой, и лицо молодаго человѣка внезапно прояснилось, какъ-бы освѣщенное солнечнымъ лучомъ.
Гертруда быстро перешла черезъ дворъ.
Лавчонки уже отпирались. Въ сосѣднихъ шинкахъ торгаши и торговки заливали жажду утренней рюмочкой водки. Тряпичники были почти всѣ по своимъ мѣстамъ.
Близь шинка подъ вывѣской Двухъ-Львовъ была лавчонка, раздѣленная на-двое. Одну половину занималъ передѣлыватель стараго платья въ новое -- бѣднякъ, не имѣвшій средствъ платить за цѣлую лавку, а другую -- одно изъ замѣчательнѣйшихъ лицъ Тампля въ 1844 году.
Лавчонка эта имѣла едва-ли не болѣе жалкую наружность, нежели всѣ остальныя. Передъ входомъ постоянно висѣли красные панталоны съ голубыми лампасами и два или три синіе фрака съ мишурнымъ шитьемъ.
Это была вывѣска, -- но вывѣска лгала: всѣ въ Тамплѣ знали, чѣмъ торговалъ хозяинъ этой лавчонки.
Внутренность ея была еще раздѣлена плотной дубовой перегородкой съ полукруглымъ отверстіемъ. Въ перегородкѣ дверь, которая никогда не отворялась. За отверстіемъ, отъ десяти часовъ утра до четырехъ пополудни, сидѣлъ старикъ, по имени Араби, дававшій деньги въ займы подъ залогъ; каждый день являлся онъ въ извѣстное время, прятался за свою перегородку и уже не показывался до извѣстнаго часа.
Всѣ тампльскіе торгаши долго думали, что Араби спалъ въ своей лавчонкѣ за неприступной перегородкой. Въ четыре часа, полуоткрытое отверстіе и дверь запирались, но никто не видалъ, какъ выходилъ Араби.
Можетъ-быть, уходилъ онъ только тогда, когда становилось совсѣмъ-темно; можетъ-быть, ускользалъ онъ съ другой стороны Ротонды... никто этого не зналъ навѣрное.
Во всемъ Тамплѣ и окрестностяхъ его не было ни одного человѣка, который не зналъ бы хоть по имени стараго ростовщика.