-- О, Гертруда! произнесъ онъ тихимъ голосомъ: -- не говорите этого!.. Я, быть-можетъ, поступаю дурно, любя васъ... потому-что ничѣмъ въ жизни не могу подѣлиться съ вами... развѣ только своими страданіями и горестію... но я люблю васъ, люблю васъ невольно, какъ безумный!
Гертруда отвернула голову, чтобъ скрыть свое волненіе; ей нужно было еще казаться строгой, обиженной...
-- Кто любитъ, сказала она съ усиліемъ, стараясь сохранить свою строгость: -- тотъ довѣрчивъ... Мнѣ кажется, еслибъ я страдала, то находила бъ утѣшеніе, разсказывая вамъ о своихъ горестяхъ... Но вы, Жанъ, не таковы: вы молчите, и отъ постороннихъ людей узнала я объ опасности, угрожающей вашей бабушкѣ!
Шарманщикъ закрылъ лицо руками.
-- Не-уже-ли уже весь Тампль знаетъ объ этомъ? вскричалъ онъ печально: -- повѣрьте, Гертруда, я самъ только вчера узналъ... но есть люди, инстинктомъ угадывающіе чужое горе!.. Кто сказалъ вамъ о нашей бѣдѣ?.. Что говорятъ про насъ?
Въ выраженіи голоса Жана Реньйо было столько боязни, горести, что Гертруда не могла удерживать слезъ своихъ. Она хотѣла отвѣчать, но произнесла нѣсколько несвязныхъ словъ.
Жанъ Реньйо понялъ и опять закрылъ лицо обѣими руками. Какъ свинцовая тяжесть, тянула его къ землѣ шарманка; онъ спустилъ ее съ плечь и, не говоря ни слова, сѣлъ на первую ступень лѣстницы. Гертруда сѣла возлѣ него.
-- И такъ, это правда? спросила она.
-- Правда! отвѣчалъ шарманщикъ со стономъ, вырвавшимся изъ глубины груди: -- хоть бабушка и очень-стара, но не въ тѣхъ еще лѣтахъ, которыя избавляютъ отъ тюрьмы... Вчера вечеромъ матушка разсказала мнѣ о нашемъ бѣдственномъ положеніи... Я сначала думалъ, что имъ нужны были деньги только на уплату за мѣсто, и былъ счастливъ, потому-что въ нѣсколько дней заработалъ эту сумму; но бабушкѣ нужно больше, гораздо-больше... Недѣли, мѣсяцы времени надобны для того, чтобъ накопить эту сумму!..
Рыданія прервали слова его.