Торгашъ заложилъ желѣзный болтъ у двери, потомъ воротился къ Родаху.
-- Теперь вы можете говорить смѣло, сказалъ Гансъ.-- Никто не подслушаетъ и не увидитъ васъ.
Точно, никто не могъ подслушать ихъ разговора, потому-что толстая дверь была плотно заперта... Но, провожая взорами молодаго человѣка, Гансъ отворилъ окно и въ забытьи не закрылъ его; никто не обратилъ на это вниманія, потому-что желѣзная печь достаточно нагрѣвала воздухъ.
Окно было только полурастворено; но вѣтеръ, дувшій снаружи, приподымалъ, по временамъ, кисейную занавѣску... И каждый разъ два жадные вытаращенные глаза устремлялись во внутренность квартиры продавца платья...
То были глаза идіота Геньйолета, не отходившаго отъ окна, у котораго мы его оставили и надѣявшагося высмотрѣть мѣсто, куда сосѣдъ прячетъ свои св ѣ тляки. Съ-тѣхъ-поръ, какъ онъ видѣлъ золото въ рукахъ брата, эта мысль овладѣла больнымъ его воображеніемъ... Онъ зналъ, что за каждую изъ этихъ маленькихъ блестящихъ монетъ можно было достать цѣлую груду мѣдныхъ су... а за каждый су рюмку водки.
Геньйолетъ высматривалъ... высматривалъ терпѣливо. По-временамъ онъ напѣвалъ хриплымъ голосомъ куплетъ своей пѣсни, или говорилъ о свѣтлякахъ и о водкѣ.
Онъ видѣлъ Франца только потому, что молодой человѣкъ подходилъ къ окну. Золота же его онъ не видалъ, потому-что тогда окно было еще закрыто.
Но Геньйолетъ ждалъ, ждалъ терпѣливо.
Когда Гансъ воротился въ комнату, Родахъ распахнулъ свой плащъ и вынулъ изъ-подъ мышки небольшую шкатулку, обитую кожей и гвоздями, съ серебряными шапочками.
Тогда только идіотъ увидѣлъ блескъ чего-то, и глаза его засверкали... но вѣтеръ утихъ, занавѣска опустилась и опять скрыла отъ него внутренность комнаты Ганса.