Возлѣ него сидѣлъ круглый толстякъ, безпрестанно погружавшійся въ легкую дремоту. Цѣлый лѣсъ желтоватыхъ волосъ спускался на широкій, выпуклый лобъ его. Красныя щеки его отвисли на воротнички рубахи, выпущенные изъ-за галстуха; вообще вся фигура его походила на шаръ, одѣтый чернымъ фракомъ. Бѣлые, жирные, короткіе пальцы его покоились на кругломъ животѣ, и перстни, которыми они были украшены, сливали блескъ свой съ блескомъ множества разныхъ печатокъ, висѣвшихъ на цѣпочкѣ изъ-подъ жилета.
Этотъ толстякъ былъ мейнгеръ Фабрицій фан-Прэтъ, голландскій физикъ, любимецъ стараго графа и постоянный обитатель замка.
Подлѣ него сидѣлъ высокій, худощавый и серьёзный докторъ Хозе-Мира, Португалецъ и лучшій врачъ во всей германской конфедераціи. Этотъ искусный докторъ не выходилъ изъ замка. Гюнтеръ фон-Блутгауптъ считалъ себя погибшимъ, когда терялъ изъ вида худощавую и остроконечную голову врача своего.
Фан Прэту было сорокъ лѣтъ. Мира не дошелъ еще до тридцати. Знавшіе его говорили, что съ самой молодости онъ придалъ лицу своему педантическое выраженіе. Другіе, знавшіе его еще короче -- и такихъ было немного, -- увѣряли, что это была только одна личина и что докторъ ожидалъ лишь богатства, котораго домогался, чтобъ помолодѣть.
Четвертый собесѣдникъ сидѣлъ напротивъ стараго графа. У него было одно изъ вполнѣ-нѣмецкихъ лицъ -- плоское, холодное, неподвижное, безвыразительное. Въ выраженіи его не было ни доброты, ни злобы, ни ума, ни глупости -- ничего.
Между-тѣмъ, Цахеусъ Несмеръ, управляющій Блутгаупта, умѣлъ прекрасно вести дѣла если не господина своего, то свои собственныя.
Лѣтъ его невозможно было опредѣлить съ точностью. Ему могло быть и тридцать, и пятьдесятъ лѣтъ. Настоящій его возрастъ должно было искать между этими двумя границами.
Графъ Гюнтеръ питалъ къ Цахеусу неограниченное довѣріе. Цахеусъ былъ ему необходимъ для управленія его имѣніями, Мира для сохраненія его здоровья, а толстый фан-Прэтъ для мечтаній о будущихъ благахъ.
У графа Гюнтера были двѣ мечты, которыя онъ давно лелѣялъ съ упрямою любовію, неумолимою страстію.
Первая мечта была законная, естественная надежда, таящаяся въ глубинѣ сердца каждаго человѣка. Только старость Гюнтера была причиной сомнительнаго исполненія этой надежды: Гюнтеръ желалъ имѣть наслѣдника. Онъ былъ послѣдній въ родѣ Блутгауптовъ, ибо три незаконнорожденные сына графа Ульриха, которыхъ онъ ненавидѣлъ и презиралъ, не имѣли права носить имя своего отца.