-- Жакъ, продолжала она: -- я нѣсколько разъ ужь доходила до дверей твоего дома... заходила даже на красивый дворъ, гдѣ стояло столько великолѣпныхъ экипажей... Я смотрѣла въ окна, гдѣ столько шелка, бархата, золота... Не-уже-ли все это твое, сынъ мой?.. У насъ, Жакъ, въ комнатѣ, гдѣ ты родился, не было никогда ни шелка, ни бархата; встарину, -- ты долженъ это помнить,-- окна наши были завѣшены чистымъ коленкоромъ... Коленкоровыя занавѣсы обветшали, и я замѣнила ихъ самыми простыми холстинковыми... теперь же и въ холстинкѣ столько дыръ, что мы не можемъ скрыть нищеты своей... Я всегда говорила: еслибъ Жакъ зналъ, въ какомъ мы положеніи, онъ непремѣнно пришелъ бы въ квартиру своего покойнаго отца поплакать съ нами и помочь намъ... Но я не осмѣливалась войдти въ домъ твой... Я боялась, чтобъ кто-нибудь не узналъ, что я твоя мать.. Поглядѣвъ на блестящія ливреи твоихъ лакеевъ, я упадала духомъ и возвращалась домой, потому-что не осмѣливалась заговорить со слугами, такъ богато одѣтыми.
Рейнгольдъ глубоко вздохнулъ. Онъ терпѣлъ страшную пытку.
-- Иногда, продолжала старуха:-- я поджидала тебя на улицѣ... Я знаю всѣ мѣста, по которымъ ты проходишь, и часто разсѣянный, озабоченный взоръ твой останавливался на мнѣ, бѣдной старухѣ, стыдливо скрывавшейся въ толпѣ... Мнѣ все казалось, что ты узнаешь меня... и сердце мое билось... я находила еще слезинку въ высохшихъ отъ страданія глазахъ своихъ!..
Она улыбалась такъ, какъ улыбаются счастливые, разсказывая о прошедшихъ горестяхъ; казалось, счастіе льстило ей, и она съ грустнымъ удовольствіемъ припоминала прежнія страданія.
Выраженіе лица Рейнгольда мало-по-малу измѣнялось; досада и гнѣвъ замѣняли постепенно прежнее смущеніе.
Но онъ не произнесъ еще ни одного слова.
Старая тампльская торговка не спускала съ него глазъ: она видѣла въ немъ, быть-можетъ, сына любящаго, почтительнаго, которому волненіе и раскаяніе мѣшали говорить.
И не удивительно!.. Она страдала въ-продолженіе тридцати лѣтъ. Ослабленныя и какъ-бы угасшія способности ея ожили... Въ-продолженіе тридцати лѣтъ, во время безсонныхъ ночей, ей грезилась минута свиданія съ возлюбленнымъ сыномъ... Въ-продолженіе тридцати лѣтъ она молилась Богу, и теперь была вознаграждена, хотя мнимымъ, но все-таки счастіемъ!..
Но вдругъ тягостная, грустная мысль омрачила лицо ея, и она произнесла глухимъ голосомъ:
-- О, Жакъ! много, много дней въ тридцати годахъ... И каждый день произносила я твое имя въ молитвѣ... ни разу не забыла я этого священнаго долга... Ты сдѣлалъ намъ много зла, сынъ мой; но отецъ твой простилъ тебѣ на смертномъ одрѣ, а я простила еще гораздо-прежде... Твои братья, сестры, всѣ тѣ, которыхъ мы любили, умерли... На многихъ крестахъ на кладбищѣ стоитъ имя Реньйо... Но ты не приходилъ утѣшить насъ, поплакать съ нами, только потому-что не зналъ о несчастіяхъ, насъ постигшихъ!.. Да, потому-что у тебя доброе сердце!..