-- Да! проговорила она, воображая, быть-можетъ, что отвѣчаетъ на вопросъ сына: -- да, сынъ мой! Я не приходила къ тебѣ отъ того, что мнѣ стыдно было твоихъ лакеевъ... И теперь еще я не могу понять, какъ я рѣшилась прійдти къ тебѣ... Боже мой! я стала стара, и память моя ослабѣла... Я ничего не помню... а знаю, что мнѣ нужно было поговорить съ тобою о важномъ дѣлѣ.
Она подняла глаза къ потолку... и вдругъ лицо ея опять покрылось блѣдностью.
-- Жакъ! Жакъ! вскричала она умоляющимъ голосомъ: -- теперь я вспомнила, сынъ мой!.. Меня хотятъ посадить въ тюрьму... это убьетъ меня... Спаси меня, сынъ мой, спаси мнѣ жизнь!
Ни одинъ мускулъ не измѣнилъ своего положенія на лицѣ Рейнгольда.
Старуха приблизилась къ нему.
Глаза ея были полны слезъ, но она улыбалась... улыбалась, потому-что надежда долго не угаснетъ въ сердцѣ матери...
VI.
Двѣ сестры.
Рейнгольдъ удалялся отъ старухи сколько могъ и, наконецъ, забился въ самый уголъ.
Начинало смеркаться, и наступившая темнота еще болѣе скрывала отъ матери Реньйо выраженіе лица ея сына. Бѣдная мать была игрушкой мечты: только сильный ударъ могъ открыть ей глаза.