Удвоивъ осторожность, онъ дошелъ до самой постели безъ малѣйшаго шума.
Темная масса, рисовавшаяся на постели, были двѣ спящія женщины -- бабушка съ своей невѣсткой, Викторіей.
Старуха полулежала; ноги ея свалились съ постели, голова закинулась на подушку. Она спала съ полуоткрытыми глазами и разинутымъ ртомъ.
То былъ не сонъ, а какая-то тяжелая безчувственность, перемежавшаяся неожиданнымъ болѣзненнымъ содроганіемъ.
Мама-Реньйо и не перемѣнила своего дневнаго костюма: воротившись изъ дома Гельдберга, изнуренная, убитая, дна сѣла на постель и сидѣла неподвижно.
На нѣжные, грустные вопросы Викторіи она отвѣчала мертвымъ молчаніемъ. Только разъ открылись уста ея: она произнесла молитву Богу, въ которой слышалось имя ея сына.
Она не сказала, что было съ нею въ этомъ домѣ, не сказала о звѣрской жестокости Жака; она хотѣла скрыть свои муки.
Во весь этотъ долгій вечеръ, въ ея тусклыхъ глазахъ не нашлось ни одной слезы.
Теперь, когда усталость поборола страдалицу, ея сонъ похожъ былъ на сонъ смертный.
Ея тревожныя, вытянувшіяся черты, при онѣмѣніи всего существа, сохранили выраженіе мучительной тоски. На блѣдномъ лицѣ былъ какой-то свинцовый матъ; вѣки, исчезнувшія въ глубокихъ впадинахъ, казалось, ждали христіанской руки, которая закрыла бы мертвые глаза.