Францъ стоялъ передъ дверью. Его застали въ-расплохъ; онъ растерялся.
-- Дениза! бормоталъ онъ.-- Мадмуазель...
Дениза протянула ему руку; онъ взялъ и не смѣлъ даже поднести ее къ губамъ.
На Франца напала робость. Только-что передъ тѣмъ, въ минуту жаркаго нетерпѣнія, одна мысль пронеслась у него въ головѣ, -- одна изъ тѣхъ мыслей, которыя въ такую яркую краску вводятъ гордаго юношу,-- ужасная мысль: страхъ показаться смѣшнымъ въ глазахъ любимой женщины!
Вспомните свою молодость: не безпокойство, а глубокая тоска нападала на васъ иногда стремительнѣе и неотразимѣе существенныхъ бѣдствій.
Глупое ли слово сорвется, или выдастся неловкое движеніе, неосторожность -- и сердце сожмется, и потъ прошибетъ васъ: вы страдаете, страдаете такъ, какъ-будто-бы васъ мучила нечистая совѣсть.
Дверь отворилась въ ту самую минуту, когда эта мысль, этотъ страхъ, такъ легко проникающій въ молодое сердце, пронизывалъ Франца острыми шпильками. Несчастный соображалъ свое положеніе, и его била лихорадка. Даже ночное свиданье, о которомъ память недавно берегъ онъ какъ святыню, теперь показалось ему пошлымъ.
Что за роль, Боже мой! что за жалкая роль! Во всѣхъ водевиляхъ, въ самыхъ ничтожныхъ водевиляхъ -- взрослый малый обѣщается умереть, выманиваетъ признанье и -- не умираетъ!
Этотъ фактъ уже обратился во всеобщее достояніе: всѣ знаютъ, что малой не умретъ; всѣ знаютъ, и народъ смѣется надъ нимъ.
Францу хотѣлось умереть.