Но, прошедъ нѣсколько шаговъ, онъ одумался, взглянулъ на часы и вспомнилъ, что наступила пора иной заботы. Вблизи стояла ситадина съ опушенными сторами; лошади, оставленныя на произволъ судьбы, завтракали-себѣ на просторѣ изъ длиннаго холстиннаго мѣшка.
Родахъ посмотрѣлъ кругомъ -- кучера нѣтъ. Онъ взялся за ручку дверцы.
-- Здѣсь есть сѣдоки, послышался изъ ситадины старушичій голосъ.
Родахъ рѣшилъ, что ждать больше нечего, и пошелъ къ бульвару.
Лишь только онъ скрылся изъ вида, дверца ситадины тихо, медленно отворилась. Добрякъ въ полукафтаньѣ выставилъ свой безконечный козырекъ, изъ-подъ котораго выглядывала лукавая улыбка.
Ему видимо хотѣлось еще немножко посидѣть въ своемъ тайникѣ; но кучеръ ситадины, совершивъ въ ближней харчевнѣ свое утреннее возліяніе, возвращался къ лошадямъ.
-- Мошенникъ, пожалуй, заставитъ меня заплатить за проѣздъ! проворчалъ добрякъ, завидѣвъ вдали кучера.
Онъ вышелъ и пустился въ путь ускореннымъ шагомъ, чтобъ наверстать потерянное время. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Въ Тамплѣ была страшная давка. Наступилъ часъ той странной ярмарки, на которой парижское пройдошество сваливаетъ кучи свого тряпья, гдѣ нищая спекуляція строитъ свои обороты на лоскутьяхъ, точь-въ-точь какъ богатая спекуляція -- на мильйонахъ существенныхъ или воображаемыхъ.
Съ перваго взгляда можно подумать, что эти лоскутья -- по-крайней-мѣрѣ, дѣйствительные лоскутья; но, увы! гдѣ спекуляція наложитъ свою руку -- стоитъ ли дѣло мѣднаго ліарда ила банковаго билета -- тамъ атмосфера принимаетъ свойство обманчивой призмы, и введенному въ заблужденіе глазу все представляется въ ложномъ видѣ...