Лицо Родаха было гордо, величественно; только голосъ измѣнялъ ему: въ немъ слышалось глубокое волненіе.
Руки у него были сложены крестомъ на груди. При послѣднихъ словахъ, онъ поднялъ къ небу глаза съ выраженіемъ пламенной молитвы.
Гансъ Дорнъ слушалъ его сложа руки и опустивъ голову.
Нѣсколько минутъ продолжалось молчаніе.
-- Но зачѣмъ говорить о смерти? вскричалъ Родахъ, измѣнивъ тонъ:-- не скажутъ ли, что мы оставили его безъ защиты, на произволъ случая, въ этой борьбѣ, которая должна рѣшить участь Блутгаупта?.. Я хочу, чтобъ онъ былъ открытъ врагамъ, какъ прилично дѣтямъ отцовъ его; но напередъ надо дать ему крѣпкую броню... Другъ Дорнъ, я безпрестанно объ этомъ думаю; когда сонъ закроетъ глаза мои, мнѣ снится то же. Каждую ночь вижу я его нѣжную мать Маргариту; съ довѣрчивой улыбкой она говоритъ мнѣ: "Надѣюсь на тебя; молюсь за тебя Богу. Съ послѣднимъ вздохомъ вылетѣло изъ устъ моихъ твое имя... О, трудись! трудись! ты спасешь его!.."
-- Она очень любила васъ, прошепталъ Гансъ Дорнъ, и на глазахъ его навернулись слезы: живо припомнилась ему блѣдная какъ мраморъ женщина на смертной постели.
-- И я, возразилъ баронъ дрожащимъ голосомъ:-- развѣ не любилъ я ее, одну ее, съ самаго дѣтства!.. Какой братъ ласкалъ и лелѣялъ сестру съ такой святой, благоговѣйной любовью?..
Глаза его блуждали въ пространствѣ; въ нихъ выражалось какое-то неясное угрызеніе совѣсти.
-- Правда, продолжалъ онъ, какъ-будто говору самъ съ собой: -- другой образъ возникаетъ и растетъ въ душъ моей!.. Ліа, моя Бѣдная Ліа, которой я готовлю такое страшное горе!.. Я любилъ ее... О, я люблю ее!..
Родахъ закрылъ лицо руками.