-- Нѣтъ, не ошибаюсь! возразилъ Жанъ, протянувъ руку, какъ-будто на присягу: -- ваши слова у меня и теперь, въ ушахъ звѣнятъ... убійство, убійство, гдѣ-то далеко, должно выручить изъ бѣды мать мою...
Жанъ стоялъ скрестивъ на груды руки; глаза его снова опустились.-- Іоганнъ пристально смотрѣлъ на него, пытаясь разгадати его мысли.
Въ эту минуту они были немного въ сторонѣ отъ толпы, возлѣ самыхъ домовъ, составляющихъ продолженіе Улицы-Птит-Кордри.
Іоганнъ размышлялъ. Теперь онъ раскаявался въ своемъ безразсудствѣ; страшно становилось ему при видѣ морщинь, набѣгавшихъ на лицо шарманщика; но дѣло начато: идти впередъ -- опасно, воротиться -- невозможно.
И Іоганнъ такъ разсуждалъ самъ съ собой:
-- Еслибъ только заманить, мнѣ туда молодца, чорта съ два, сталъ бы я его бояться!.. ему заплатятъ по заслугамъ; а если озлится -- уймутъ... Но здѣсь мудрено скрутить дѣло!.. Этотъ сорванецъ безъ ножа зарѣжетъ меня... а ну! потолкуемъ!
Еслибъ въ это время Жанъ могъ проникнуть, что дѣлается въ душѣ харчевника, ему стоило бы сказать только одно слово, чтобъ завоевать выкупъ бабушки.
Но голова Жана была полна тревоги и тоски; лихорадочный жаръ палилъ ее: онъ терялся, мучился размышленіями трудными, невозможными для человѣка, которому кажется, что онъ судитъ, между-тѣмъ, какъ онъ бредитъ.
Жанъ былъ дитя; онъ былъ слабъ; горе убило его. Онъ не видѣлъ случая, который представлялся ему выручить изъ бѣды свою семью; а еслибъ и видѣлъ, то не знаю, съумѣлъ ли бы имъ воспользоваться. Іоганнъ, напротивъ, былъ опытенъ во всемъ, и не зналъ никакихъ нравственныхъ стѣсненій. Пока тянулось ихъ молчаніе, винопродавецъ воротилъ свое хладнокровіе и сталъ пристальнѣе наблюдать за товарищемъ; онъ растолковалъ по-своему безмолвное смущеніе шарманщика; онъ разгадалъ, онъ ясно увидѣлъ, что въ глубинѣ мыслей Жана былъ самъ Жанъ.
И то, что сейчасъ казалось ему безразсуднымъ промахомъ, теперь принимало видъ ловкой продѣлки. Хмѣль кстати подслужился: Іоганнъ протянулъ руку на удачу, и какъ разъ попалъ въ цѣль. Сверхъ-того, Жанъ, можетъ-быть, въ этомъ случаѣ былъ для него самый удобный человѣкъ.