Старуху поймали; она съ слезами отбивалась передъ подножкой фіакра и хорѣ продолжалъ въ тактъ:
-- Войдетъ!
-- Не войдетъ!..
Въ эту минуту, Жанъ, покрытый потомъ, оборванный; пробился чрезъ послѣдніе ряды любопытныхъ.
-- Сынъ мой!.. сынъ мой!.. кричала старуха въ изнеможеніи.
Этотъ отчаянный вопль относился не къ Жану, не къ другой, увы! все еще любимому сыну, безчувственность котораго убивала ея старость, къ Жаку Рейьйо, къ отцеубійцѣ, -- къ кавалеру Рейнгольду!
Запыхавшись, Жанъ сильно оттолкнулъ стражей и съ поднятымъ челомъ, съ расширившимися ноздрями, сталъ передъ бабушкой.
Толпа была внѣ себя отъ радости.
-- Будетъ жарко, сказалъ Питуа:-- хвати, голубчикъ, хвати помолодецки.
-- Ну, Жанъ!