Гансъ Дорнъ ничего не зналъ объ этой сценѣ; съ Германномъ другими знакомыми намъ собесѣдниками Жирафы, онъ сидѣлъ въ особой комнатѣ у Двухъ-Львовъ, и исполнялъ тамъ послѣднія приказанія барона Родаха.
Онъ спрашивалъ всѣхъ германскихъ выходцевъ, прежнихъ блутгауптскихъ служителей, готовы ли они оставить Парижъ для сына ихъ господина -- и всѣ обѣщали содѣйствовать ему, всѣ безъ исключенія, такъ-что еслибъ убійцы отправились по дорогѣ къ замку Гельдберга, то они встрѣтили бы тамъ вѣрныхъ защитниковъ, и бой убійцъ стараго Гюнтера съ служителями его сына былъ бы равный.
Въ бѣдной комнатѣ мамы Реньйо происходила сцена нѣмаго счастья, которую смущало только пасмурное, озабоченное лицо шарманщика. Онъ, который спасъ свою любимую бабушку, которому слѣдовало бы такъ радоваться, былъ холоденъ и печаленъ; на страстныя ласки матери, онъ отвѣчалъ молчаніемъ.
Старуха, сидя въ ногахъ своей постели, отдыхала, и недавнее горе казалось ей давнишнимъ сномъ. Безсознательно шептала она благодарственную молитву; но все еще не могла совершенно опамятоваться отъ сильнаго потрясенія.
Викторія покрывала лицо Жана поцалуями, прижимала его рукы къ своему сердцу и говорила:
-- Дитя мое! милое дитя мое! какъ милосердъ Господь, что избралъ тебя нашимъ спасителемъ!..
Въ первую минуту, она не думала спрашивать юношу, гдѣ онъ такъ кстати досталъ денегъ. И прошло уже съ полчаса, когда эта мысль пришла ей въ голову.
Она спросила. Вмѣсто отвѣта, Жанъ всталъ и обнялъ ее.
Потомъ сталъ на колѣни передъ бабушкой и поцаловалъ ея руку.
Потомъ... Викторія, въ испугѣ, съ тяжелымъ предчувствіемъ на сердцѣ, видѣла, какъ онъ отворилъ дверь и исчезъ, не сказавъ ни слова.