Цѣлая пропасть была между ея улыбкой кроткой, ясной,-- и другой, сладострастной улыбкой; и еще такая же пропасть лежала между ея сладострастной улыбкой и выраженіемъ внезапнаго пылкаго гнѣва, нагнавшаго морщины на чело, неизмѣнно-прекрасное. Руки ея безсознательно шевелились; она захватила край покрывала и стиснула его такъ, что потомъ онъ остался смятымъ, какъ-будто скрученнымъ.
Казалось, Малютка искала оружія.
Будуаръ сохранялъ видъ сладострастной нѣги; пріятный, робкій свѣтъ скользилъ по соблазнительнымъ картинамъ; кругомъ разливался теплый воздухъ, въ которомъ не слышно было никакого пошлаго аромата съ сомнительной сладостью; но было въ немъ какое-то дыханіе, раздражающее, неопредѣленное, тонкое, проницательное, которое, казалось, отдѣлялось отъ самой красавицы.
Это былъ все еще храмъ любви; но богиня уже превращалась въ Фурію; Венера нахмурила брови, и на челѣ ея, вмѣсто цвѣтущаго вѣнка, очутились трагическія змѣи.
Она силилась; виски ея стали влажны; изъ сжатыхъ губъ вырывались невнятныя полуслова.
Между этими полусловами опять мелькнуло имя; нельзя было разобрать его, но то было имя мужчины.
И -- горе этому ненавистному мужчинѣ! горе!.. Злобенъ былъ сонъ Сары; ея пылающія уста, казалось, просили крови.
Волненіе Малютки увеличивалось; она сбирала, казалось, усилія. Шея ея выпрямилась, и медленно приподнялась голова, могучая и страшная.
Она сжала руки такъ, что суставы хруснули, какъ-будто силилась задушить врага. Изъ сжатыхъ губъ ея опять вырвалось имя, на этотъ разъ оно произнесено было внятно.
-- Францъ!.. сказала она.