Къ нему воротились мысли, которыя вчера такъ занимали его голову: отецъ, семейство, имя, богатство; и этимъ размышленіямъ Францъ не видѣлъ конца: то были предположенія, возможности, упоительныя надежды, въ которыхъ не было ничего вѣрнаго.
Францъ былъ въ безпечномъ расположеніи духа; онъ отбросилъ эти трудныя размышленія и предался мыслямъ о Денизѣ.
Тутъ только кротость и радость! Францъ откинулъ голову; глаза его были полузакрыты, ротъ полуоткрытъ; онъ бесѣдовалъ съ вчерашними веселыми воспоминаніями, и чѣмъ болѣе думала онъ о Денизѣ, тѣмъ болѣе любилъ ее. Онъ видѣлъ ее, благородную, откровенную; прекрасный образъ ея былъ напечатлѣнъ въ душѣ Франца, и ясный, спокойный свѣтъ окружалъ ея головку. Вчера, можетъ-быть, Францу хотѣлось чего-нибудь болѣе романическаго, нежели свиданіе у Ганса Дорна; теперь онъ безсознательно радовался, теперь онъ былъ счастливъ тѣмъ, что чистый покровъ дѣвственницы сохранился незапятнаннымъ.
Но развѣ могла она поколебаться или впасть въ заблужденіе? Францъ трепеталъ отъ удовольствія и самолюбія каждый разъ, когда говорилъ себѣ: "она меня любитъ!.."
Дениза представлялась ему единственнымъ въ мірѣ перломъ; онъ воспользовался бы урокомъ Гризье противъ каждаго, кто вздумалъ бы утверждать, что есть на свѣтѣ женщина, подобная мамзель д'Одмеръ.
И эта женщина любила его, -- любила не съ той только поры, какъ счастіе улыбнулось ему, какъ сдѣлался онъ сыномъ принца, но давно, давно; она любила его бѣднаго, ничтожнаго, безъ имени!
Радость его соединялась съ серьёзною, глубокою признательностью; вѣтренный ребенокъ дѣлался человѣкомъ и углублялся въ мысль, которая, какъ молитва, стремилась къ Богу.
Потомъ шаловливая веселость блестѣла въ глазахъ его; въ мечтахъ его являлась живая, милая Гертруда.
Вездѣ вокругъ него пріятные образы, вездѣ дружескія лица!
Звонокъ, дернутый робкою рукой, зазвенѣлъ тихо; Францъ не слыхалъ. Позвонили въ другой разъ, потомъ въ третій; наконецъ, ключъ довернулся въ передней двери, и кто-то вошелъ безъ его немощи.