Какъ бы то ни было, баронъ Родахъ сдержалъ тройственной обѣщаніе.
Въ полдень 8 февраля, грумъ Маджарина Яноса, Голландецъ добраго Фабриціуса фан-Прэтта и слуга г-жи де-Лорансъ торжественно возвѣстили своимъ господамъ:
-- Баронъ Родахъ!
И баронъ Родахъ вошелъ, и не слышно было ни малѣйшаго сѣрнаго запаха.
Объясненіе, конечно, было бы здѣсь мелочно и даже невозможно; мы скажемъ только одно,-- именно: въ трехъ визитахъ своихъ, баронъ Родахъ умѣлъ придать лицу своему различные оттѣнки выраженія; казалось, онъ поддѣлывалъ свою физіономію, смотря по характеру хозяина. Въ Парижѣ, въ кокетливо-убранномъ салонѣ г-жи де-Лорансъ, онъ былъ важенъ, ловокъ и холоденъ. Въ Амстердамѣ, въ зажиточномъ, измыленномъ, накрахмаленномъ домѣ достойнаго Голландца, принялъ нѣсколько-тяжелый, апатическій видъ Голландца. Онъ не могъ, утратить своей благородной красоты. Но такъ-сказать выпускалъ ее черезъ кранъ; онъ, казалось, дѣлалъ съ своимъ лицомъ то же, что нѣкоторыя лоретки дѣлаютъ съ своими головными уборами: уборъ одинъ, но съ множествомъ концовъ; шляпка роскошная, съ граціозно-колеблющимися перьями, когда термометръ любви въ экипажѣ; шляпка скромная, когда дама по инфантеріи... Въ этой странѣ трубокъ и пива, отъ барона пахло солодомъ и табакомъ.
Въ Лондонѣ, напротивъ, предъ воинственнымъ Маджариномъ, онъ былъ фанфарономъ, отъ взгляда котораго, казалось, дрожали окна; но надъ гордо-топорщившимися усами глаза его смотрѣли моложе, живѣе, веселѣе; физіономистъ почелъ бы его повѣсой, волокитой и рубакой.
Изъ этихъ трехъ качествъ, второе обнаружилось тотчасъ же, какъ-только Родахъ вошелъ въ переднюю синьйора Яноса. На порогѣ онъ увидѣлъ мелькнувшую хорошенькую женщину, и какъ ни коротко было это свиданіе, онъ успѣлъ послать ей поцалуй. Мужчина прекрасный,-- женщина также успѣла улыбнуться.
Впрочемъ, кромѣ этихъ подробностей, поведеніе Родаха было одинаково въ Лондонѣ, Парижѣ и Амстердамѣ: вездѣ онъ требовалъ особой аудіенціи и вездѣ получилъ ее.
Послѣ свиданія съ нимъ, г-жа де-Лорансъ съ гнѣвомъ и ужасомъ на лицѣ сѣла въ карету и отправилась въ Тампль, гдѣ заставила г-жу Батальёръ оставить ея постъ для важнаго совѣщанія.
У Фабриціуса фан-Прэтта и Маджарина Яноса все смутилось и пошло ходенёмъ послѣ визита барона; фан-Прэттъ, всегда такой спокойный, былъ въ ярости; Маджаринъ одурѣлъ отъ бѣшенства.