Шумъ въ передней становился все сильнѣе. Слышенъ былъ могучій, страшный голосъ, похожій на гласъ трубный.
Онъ грозилъ, проклиналъ. Сторожевой слуга защищался робко, и въ голосѣ его болѣе-и-болѣе слышался страхъ.
Въ то же время усиливались и учащались удары въ маленькую дверь на лѣстницу кассы.
Авель и Рейнгольду посмотрѣли другъ на друга.
-- Узнаёте вы этотъ голосъ?.. пробормоталъ молодой Гельдбергъ.
Зубы кавалера стучали; онъ не могъ отвѣчать.
-- Отоприте! кричали съ лѣстницы кассы:-- господинъ докторъ! Я знаю, что вы здѣсь; я вамъ приказываю отворить!..
-- Это сестра! сказалъ Авель: -- пусть ее воетъ и колотить, сколько угодно...
Совѣтъ, можетъ-быть, и благоразумный; но докторъ былъ неспособенъ ему слѣдовать. Непреодолимая, таинственная сила, казалось, тяготѣла надъ его волей; каждый разъ, какъ слова ея долетали до его ушей, онъ незамѣтно отступалъ и невольно приближался къ сосѣдней комнатѣ. Что-то влекло его въ ту сторону, что онъ ни дѣлалъ, сопротивленія были напрасны; надобно было сдаться.
Послѣдній, четвертый ударъ стѣнныхъ часовъ еще гудѣлъ въ комнатѣ. Не прошло и минуты, а веселаго энтузіазма на лицахъ трехъ компаньйоновъ и слѣдовъ не осталось.