Онъ стоялъ пораженный, уничтоженный; ноги гнулись подъ тяжестью его тѣла.
Послѣдовалъ второй ударъ, сильнѣе перваго, дверь подалась; при третьемъ защелка замк а выскочила, и на порогѣ явились три человѣка; одинъ изъ нихъ, стоявшій спиною, былъ въ гельдбергской ливреѣ и упорно защищалъ проходъ.
Въ одно мгновеніе, онъ свалился на полъ -- и остальные двое вошли.
Они представляли собою совершенный контрастъ: первому было лѣтъ пятьдесятъ; онъ былъ высокъ, сложенія атлетическаго; плотно-обтянутая венгерка выказывала широкую грудь; на немъ была мѣховая шапка съ красными отворотами, изъ-подъ которыхъ падали густыя кудри черныхъ глянцевитыхъ волосъ съ рѣдкою просѣдью.
Огромные закрученые усы были какъ смоль черны.
Тѣ, которые знали Маджарина Яноса Гебрги, когда онъ жилъ въ Германіи, тотчасъ узнали бы его. Двадцать лѣтъ не произвели въ немъ той рѣзкой перемѣны, которой обыкновенно подвергаются люди въ-теченіе такого продолжительнаго періода. Роскошный станъ его не опалъ; глаза не потеряли прежняго суроваго блеска. Онъ ничего не потерялъ, но за то ничего и не выигралъ; умственный элементъ никогда не преобладалъ въ этой гордой стати.
Товарищъ его былъ толстый, приземистый старикъ, круглый, цвѣтущій, съ четвернымъ подбородкомъ и совершенно сферическимъ брюхомъ; у него было мало волосъ, и эти ярко-бѣлые волосы произрастали на красномъ черепѣ.
На щекахъ его играло здоровье; мирное довольство отражалось въ улыбкѣ; глаза, казалось, ласкали все, на что ни обращались; маленькій розовый ротикъ былъ точно вырѣзанъ искусной рукой изъ большой вишни.
Это былъ Фабриціусъ фан-Прэттъ, экс-физикъ-воздухоплаватель, имѣвшій отъ роду шестьдесятъ-семь лѣтъ.
Сколько злости и надменной угрозы было въ лицѣ Маджарина, столько же снисходительной вѣжливости въ пріятномъ лицѣ мейнгера фан-Прэтта.