Этотъ простой вопросъ нѣсколько времени оставался безъ отвѣта, -- такъ смущены были присутствовавшіе. Кавалеръ Рейнгольдъ, который, за нѣсколько минутъ, передъ угрозой Маджарина трусилъ какъ заяцъ, теперь ободрился первый.
Опасность если не прошла, то измѣнилась, и въ новомъ видѣ казалась кавалеру меньшею: -- больше всего на свѣтѣ не любилъ онъ направленныхъ на него пистолетовъ.
Приключеніе Родаха хотя пугало его въ извѣстной степени, но оно произвело для него счастливый оборотъ дѣла: -- оно поглотило совершенно мысли Маджарина, и Рейнгольдъ уже дышалъ свободнѣе.
Онъ теперь былъ отважнѣе, развязнѣе всѣхъ.
-- Господинъ баронъ, вы никогда не можете быть лишнимъ въ домѣ Гельдберга, отвѣчалъ онъ съ обычнымъ любезнымъ видомъ...-- И если позволите, я готовъ сказать, что вы принадлежите къ семейству.
Большею частію бываетъ немного нужно, чтобъ вывести людей изъ самаго тяжелаго состоянія; но первое слово часто труднѣе перваго шага.
Стоитъ произнести его...
Слова, сказанныя Рейнгольдомъ, имѣли благотворное дѣйствіе на прочихъ собесѣдниковъ; у всѣхъ отлегло отъ души; тѣ, у которыхъ была сильнѣе воля, скоро совсѣмъ оправились.
Докторъ опять закрылся суровой маской; фан-Прэтть опять сталъ добродушнымъ толстякомъ; на лицѣ г-жи де-Лорансъ опять явилась прелестная улыбка.
Одинъ Маджаринъ еще въ остолбенѣніи смотрѣлъ на Родаха.