-- Эка-ты! не толкайся!... Вишь какъ руки-то распустилъ, говорила кухарка молодому парню-водовозу.
-- А ты куда лѣзешь?... Тебѣ бы въ кухнѣ сидѣть да пироги печь...
-- А тебѣ шарлатану какое дѣло... сидѣлъ бы да лапти плелъ... Мнѣ здѣсь дѣло... Мой баринъ фартальнымъ служитъ...
-- Ужо погоди... будетъ пожаръ, скажу фартальному: онъ тебя шарлатана перваго на пожаръ за шиворотъ потащитъ.
-- Ну, молчи баба, злющая ты этакая! Боюсь я твово фартальнаго! Велика птица!... Года два тому, возилъ, возилъ ему воду, а онъ хоть бы копѣечку далъ... Такой, Господи прости. скаредный, шаромыжный... Ваше благородіе, говорю, удовольствуйте молъ жалованьемъ; наше дѣло крестьянское: оброкъ, пачпортъ... деньги потребны... А онъ какъ взвизгнетъ на меня: безпашпортный, этакой-сякой, бродяга... подъ рѣшотку посажу. Вотъ каковъ твой фартальный!...
-- Сволочь! проговорила въ отвѣтъ на его монологъ кухарка и начала всею силою работать руками, такъ что чрезъ нѣсколько минутъ была впереди всѣхъ.
Но вотъ пожарная команда начала пыхтѣть и сморкаться; брантъ-майоръ крикнулъ: "смирно!" толпы народа зашевелились и послышались голоса: "палицмѣстеръ ѣдетъ".
Подъѣхавъ къ командѣ, Бубенчиковъ поздоровался съ нею и началъ осматривать инструменты и лошадей. Ревизіи и пріемъ были самые строгіе: лошади были выпрягаемы и осматриваны сначала безъ упряжи, потомъ испытывались онѣ запряженныя въ инструментахъ.
Шлагенштокъ былъ какъ въ угарѣ. Всѣ пороки и недостатки не только каждой лошади, но и брантсъ-боевъ были отмѣчаемы Бубенчиковымъ на особомъ пути. Этотъ осмотръ продолжался нѣсколько часовъ. Публика, наскучивъ такимъ скучнымъ представленіемъ, начала рѣдѣть; на площади оставались только мальчишки и отчаянные зѣваки: усѣвшись по протяженію бульвара, надъ рвомъ, подъ тѣнью деревъ, они подвергало критикѣ каждую лошадь, каждаго полицейскаго чиновника и солдата.
-- Вотъ эвто, примѣрича сказать, былъ палицмѣстеръ...