Сдѣлавъ кислую гримасу, Абрамка вышелъ не въ духѣ отъ новаго полиціймейстера.
ГЛАВА IX.
ГЕРОИЧЕСКАЯ РѢШИМОСТЬ БУБЕНЧИКОВА.
Когда Абрамка ушелъ, Бубенчикову такъ скверно сдѣлалось на сердцѣ, онъ такъ возненавидѣлъ міръ, людей и въ особенности свою должность, что готовъ былъ сейчасъ же сѣсть въ экипажъ и ускакать далеко, далеко. Но куда уѣхать? Въ Петербургѣ его ожидало горе. "Въ другое какое мѣсто?" подумалъ Бубенчиковъ. "Но нужно отыскать новую должность, и будетъ ли она лучше настоящей? Вездѣ люди, вездѣ тѣ же страсти, та же пошлость, та же безнравственная язва обществъ, отъ которой мы страждемъ... И я... что я такое? пѣтухъ, который пѣтушится предъ какимъ нибудь повѣреннымъ откупа, который высказываетъ своя благородные порывы предъ шинкаремъ, факторомъ и которому можетъ зажать ротъ каждый превосходительный невѣжда!"
"Отчего мы, герои, идущіе на пушку,-- отчего мы такъ безсильны, такъ ничтожны при выраженіи нашихъ мнѣній, нашихъ сужденій?"
Мысли его были прерваны приходомъ Искрина.
-- Что это ты, Бубенчиковъ, нахохлился? видно, солоно хлебается на новой твоей должности.
-- Твое выраженіе, что я нахохлился, очень кстати въ настоящую минуту. Я только что думалъ, что я и ты, и всѣ мы такъ называемые порядочные люди ни больше, ни меньше, какъ пѣтухи. Мы съ тобою очень краснорѣчиво въ своемъ кабинетѣ разглагольствуемъ о чести, громимъ лицемѣріе въ кругу своихъ товарищей, высказываемъ прочувствованныя общественныя идеи предъ какой нибудь человѣческой букашкой, а явись предъ вами мало-мальски значительное лицо, ты теряешься, робѣешь, говоришь капитальныя глупости, защищаешь противъ своихъ убѣжденій такія вещи, что намъ позавидовали бы герои фонъ-Визина, Грибоѣдова, Гоголя.
-- Э-э! сказалъ Искринъ: -- ты вѣрно получилъ нахлобучку отъ губернатора. Я этого ожидалъ: ты сюда назначенъ безъ его представленія.
-- Да, другъ мой, нахлобучка была пренепріятная: онъ принялъ меня такъ, какъ не принимаютъ послѣдняго лакея, и я, представь себѣ, стоялъ, какъ болванъ, даже не разинулъ рта, чтобы ему дать хоть вѣжливый отпоръ. А всему виною проклятое наше воспитаніе: оно убиваетъ въ насъ все наше внутреннее достоинство, все, что облагороживаетъ человѣка! Изъ насъ дѣлаютъ палку, болвана, на который можно надѣть и каску, и чепчикъ, и дурацкій колпакъ... Въ дѣтствѣ -- наши наставники, а въ возмужалый возрастъ -- наше начальство употребляютъ всѣ старанія, всѣ усилія, чтобы убить нашу самостоятельность, чтобы извратить нашу натуру, вселяютъ намъ притворство, лицемѣріе и зависть... Вся мерзость нашего растлѣнія видна изъ того, что мы удивляемся и считаемъ героизмомъ прямодушіе Якова Долгорукова, говорившаго правду царю своему. Можетъ ли быть что нибудь пошлѣе этого: говорить правду -- у насъ подвигъ, достойный подвиговъ Александра Македонскаго, Юлія Цезаря и Аннибала,